Неизбежность circulus vitiosus (продолжение)

Симпличио — возвращаюсь к прерванному анализу полемики второго дня «Dialogo» по поводу причин отвесного падения камня с башни — в отличие от Сальвиати-Галилея, полагал, как последовательный схоласт-аристотелианец, что ни башня, ни иное тело не «вкладывают» в падающий камень никакой «запечатленной силы». И исходил он при этом из тех же соображений, что и Аристотель, т. е., целиком доверяясь очевидному и отказываясь вводить в физику представления о каких-либо таинственных «качествах» и «силах», передающихся от одного тела к другому. Такая позиция существенно облегчала бремя доказательства. Действительно, теории могут и должны спасать явления, т. е. то, что, по крайней мере, принципиально доступно нашему восприятию, но в принципиально ненаблюдаемом мире occult forces, к которому принадлежала и сила импетуса, теория ничего спасать не должна, да и не может.

Галилей, как мы видели, занимал иную позицию — позицию критики наблюдаемого явления, и данные наблюдений и экспериментов служили для него отправной точкой для осмысления и интерпретации наблюдений. Однако такая позиция, разграничивающая видимое и реальное положение дел, делала аргументацию самого Галилея куда более уязвимой по отношению к появлению в ней circulus vitiosus, нежели позиция Симпличио.

Сопоставим обе стратегии доказательств — перипатетическую и галилееву. Пусть справедливость некоторого вывода p → q (например, неподвижность Земли → отвесное падение камня) имеет место при условии справедливости некоторого, чаще всего принимаемого неявно, допущения X, такого, что из p и ~X не следует q. В рассмотренном выше примере таким допущением стало утверждение (подразумеваемое Симпличио) о том, что отвесное падение камня возможно только на неподвижной Земле. Поэтому обратный вывод q → p (а именно он использовался оппонентами Коперника), т. е. «отвесное падение камня → неподвижность Земли», при допущении X ведет, как легко видеть и как показал Галилей, к circulus vitiosus. Но Галилей показал наличие логического круга в рассуждениях Симпличио путем (лучше сказать — ценой) принятия двух положений:

— видимость не всегда отвечает реальности;

— падающий камень совершает два движения: одно — инерциальное, обусловленное действием импетуса, другое — естественноускоренное, обусловленное действием тяжести (интенцией тяжелого тела занять свое естественное место).

Тем самым Галилей фактически допустил наличие некой ненаблюдаемой реальности, которая, однако, определяет феноменологию, т. е. чувственно воспринимаемую картину. (Его оппоненты-теологи, особенно папа Урбан VIII, тоже исходили из существования некой ненаблюдаемой реальности, — правда, несколько иного характера, — которая определяет феноменологию).

Теперь — о доказательствах Галилея. Ссылка на отвесное падение камня в полемике вокруг движения Земли, как выяснилось, ничего не доказывает и не опровергает. Поэтому Галилею пришлось искать иные аргументы в пользу идеи движения Земли. Как известно, он приводил два довода в защиту этой идеи: движение солнечных пятен и «движение морских водоемов», т. е. приливы и отливы. Не вдаваясь в детали галилеевой аргументации, отмечу лишь, что в качестве X-допущения им было принято утверждение о единственности выдвинутой причины (суточное движение Земли) наблюдаемых явлений, т. е. и солнечные пятна, и массы воды могут двигаться именно так, как это наблюдается нами, только в случае движения Земли. И подобно тому, как ранее Сальвиати упрекал Симпличио «в постоянном предположении истинности того, что заключается в вопросе»¹, т. е. circulus vitiosus, так затем последний указывал первому на тот же дефект его (Сальвиати) доводов.

«Поскольку эти явления, — утверждает Сальвиати, имея в виду приливы и отливы, — должны происходить в результате движений, естественно присущих Земле, необходимо, чтобы они не только не встречали препятствий или помех, но чтобы они протекали с легкостью, и не только с легкостью, но и с необходимостью, так, чтобы невозможно было им протекать иначе, ибо таково характерное свойство естественного и истинного»². Иными словами, если приливы и отливы представляют собой «естественные и истинные» следствия движения Земли, то они не могут «протекать иначе», т. е. не могут быть обусловлены действием иных причин. Однако все попытки Сальвиати доказать, что, поскольку на неподвижной Земле никаких приливов и отливов быть не может, а потому остается допустить, что они вызваны двояким движением Земли, Симпличио не убедили (да ладно бы Симпличио, подобные доводы не убедили И. Кеплера, который связывал приливы и отливы с действием Луны и который в итоге оказался прав). «Мне кажется, — упорствовал Симпличио, — нельзя отрицать, что ваше рассуждение представляется весьма правдоподобным, если вести его доказательство, как говорится, ex suppositione, т. е. исходя из предположения, что Земля обладает обоими движениями, приписываемыми ей Коперником; но если такие движения исключить, все останется необоснованным <...>. Исходя из предположения двоякого рода движения Земли, вы объясняете происхождение прилива и отлива; и обратно, впадая в порочный круг, рассматриваете прилив и отлив как признак и подтверждение этих самых движений»³.

И далее Симпличио приводит свои доводы (естественно, против идеи движения Земли). Интересно, что Сальвиати, опровергая эти доводы, первой части реплики своего оппонента (процитированной выше) не касается. А ведь Симпличио не вполне «вольный схоласт», который говорит все, что ему вздумается, он, по удачному выражению З. Бехлера, «Galileo's custom tailored Aristotelian»⁴ и, в известном смысле, не только персонаж «Dialogo» и «Discorsi», но еще и участник внутреннего диалога самого Галилея.

Видимо, последний ясно понимал, что его рассуждения, выдаваемые им за доказательства, в действительности включают в себя circulus vitiosus, и потому упреки Симпличио совершенно справедливы. Более того, Галилей осознавал и то, что единственный способ преодолеть логический круг — это отказаться от претензий на негипотетическое, достоверное знание, к чему, собственно, и толкал его Беллармино. Поэтому спор между кардиналом и Галилеем вовсе не был столкновением «передового ученого» со «столпом фанатизма и нетерпимости», который «считал естественным, что при его влиянии в инквизиции ученые Италии, а может быть и всего католического мира, воспринимали его слова как повеление»⁵. Все эти излюбленные «советскоязычными» авторами пошлости мало что объясняют в поступках и высказываниях участников этой драмы идей. Дело, на мой взгляд, глубже. Беллармино — не Коломбе, его полемика с Галилеем — это спор двух сознаний, затрагивавший глубинные проблемы и противоречия процесса познания.

Все характерные черты галилеева дискурса — ex suppositione, circulus vitiosus, fallacia consequentis — так или иначе связаны с введением нестандартных (для традиционной логики) limbo-сущностей, с пониманием конечной скорости падающего тела как бесконечного континуума мгновенных скоростей, с утверждением неделимости (точечности) бесконечного континуума, его «составленности» из геометро-физических точечных атомов и т. д. и с убежденностью в том, что Книга Природы написана на языке математики.

Если силлогизм меняет свой смысл и характер при переходе от большой посылки к малой ввиду двойственного, «челночного» (по уточняющему слову В.С. Библера) характера среднего члена — одновременно и абстрактно-математического, и материально-физического — то никакой вывод, согласно аристотелевой логике, невозможен, ибо физическая ситуация, зафиксированная в большой посылке, оказывается принципиально ненаблюдаемой, а математическая, зафиксированная в малой посылке, оказывается актуализованной в Природе, т. е. онтологический статус обеих предпосылок становится неопределенным. В этом смысле в limbo-сущностях Галилея действительно оживают (в глазах современного читателя) — «казалось бы прочно похороненные (в кинематике, в геометрии, в анализе) — исходные определения Природы как неопределимой в теоретических понятиях, абсолютно внеположной познанию "силы сил"»⁶

Неопределенность логического статуса галилеевых limbo-сущностей — из которых следует, что подобные сущности, предположенные (измышленные) чисто теоретически, не могут быть предметами «теоретического разума», а потому к ним возможно относиться только практически, не познавая их, но действуя на них — это та цена, которую пришлось заплатить за претензию на содержательность (нетавтологичность) и информативность ее объяснений, которые обусловливались гетерогенностью эксплананса и экспланандума нововременных научных теорий (в частности, коперниканской астрономии, галилеевой механики и бойлевой химии).

Только указанная гетерогенность открывает дорогу искусственно-изолирующему эксперименту — ибо если, скажем, желтый цвет серы объясняется наличием в ней «начала желтизны», то нет никакой необходимости искать нечто, стоящее за видимостью, за внешней оболочкой вещей, «очи разума» и «глаза во лбу» будут видеть одно и то же⁷.

Когда же познание Природы обращается ко второму, «закадровому», «тайному», скрытому от непосредственного чувственного восприятия плану бытия, проблематизируя тем самым феноменальный мир, то в силу обусловленности каждого наблюдаемого явления множеством непосредственно ненаблюдаемых и сложно соотнесенных друг с другом причин («сил») оно (явление) должно быть идентифицировано, т. е. увидено «очами разума» и определено изнутри разума таким, каково оно есть, а не каким кажется, и это новое видение, новый образ Природы (разумом выведенный) должен быть включен в непосредственные показания чувств. Однако подобная точная идентификация явления может быть реализована, только опираясь на реальные «причины» этого явления, или, что, возможно, точнее — на его реальную сущность (essentia). Например, видимое отвесное движение камня, падающего с башни, должно быть понято как результат его двойного движения — прямолинейного сверху вниз и кругового.

Поэтому явление Φ может служить предпосылкой вывода, но лишь постольку, поскольку оно само есть следствие некой причины p. Тогда, если в ходе доказательства причина p выводится из явления Φ, circulus vitiosus неизбежен (при данном Φ, которое обусловлено p, следует, что Φ есть причина p). Иными словами, предпосылка «Φ, которое обусловлено p» (p → Φ) оказывается необходимым X-допущением для любого онтологического условия, которое представляет реальные явления обусловленными сложной игрой «скрытых» причин («сил»)⁸. Таким образом, гетерогенность структуры объяснения при наличии жесткой причинной связи между разнородными элементами эксплананса и экспланандума (что иногда называют информативностью теории) предполагает обращение ко «второму плану» бытия и тем самым проблематизирует наблюдаемые явления со всеми вытекающими отсюда логическими последствиями, отчасти описанными выше.

Теперь можно вернуться к событийной стороне моего анализа.

Примечания

1. Галилей Г. Диалог... С. 273.

2. Там же. С. 517.

3. Галилей Г. Диалог... С. 528—529.

4. Bechler Z. Newton's Physics... P. 530.

5. Штекли А.Э. Галилей. С. 214.

6. Библер В.С. Галилей и логика мышления Нового времени... С. 510.

7. Вспомним сцену из «Мнимого больного» Ж.-Б. Мольера (1673):

  «Первый доктор:

Если домине президентус
И тотус кворум извинентус
Бакалавра эго поссум
Затруднить одним вопросом.
Кауза и резонус — кваре
Опиум фецит засыпаре?

    Бакалавр:

Почтенный доктор инквит: кваре
Опиум фецит засыпаре?
Респондэс на кое.
Хабет свойствие такое».

Мольер Ж.Б. Мнимый больной // Мольер Ж.Б. Полное собр. соч.: В 3-х т. М.: Искусство, 1987. Т. 3. С. 619).

8. Следует отметить, что эта особенность формирующейся науки Нового времени в XVII в. осознавалась многими. Так, например, Р. Коутс в предисловии ко второму изданию Principia И. Ньютона писал, защищая сэра Исаака от обвинений в возврате к концепции «скрытых (occult) качеств»: «Галилей показал, что отклонение брошенного и движущегося по параболе камня от прямолинейного пути происходит благодаря тяготению (gravitas) камня к Земле, т. е. благодаря "скрытому качеству". Впрочем, может случиться, что какой-нибудь другой, более востроносый философ выдумает другую причину. Он вообразит, что некая тонкая материя, не воспринимаемая ни зрением, ни осязанием, ни вообще никаким чувством, обретается в местах, смежных с поверхностью Земли, допустив, что эта материя описывает параболические линии. <...> Кто же после этого не будет удивляться острейшему уму этого философа, объясняющего механическими причинами <...> явления природы в такой форме, которая совершенно понятна даже для толпы? И кто не пожалеет этого простака Галилея, который, после великих математических усилий, задумал вновь обратится к скрытым качествам, от которых философия столь счастливо избавилась? Однако стыдно задерживаться дальше на подобном вздоре!» (Цит. по: Григорьян А.Т., Зубов В.П. Очерки... С. 76). Коутс поднимает здесь также тонкий и сложный вопрос о разграничении различных типов «скрытых качеств» — одно дело инерциальное движение и тяготение, а совсем другое — фантазии «востроносого философа», оперирующего с флюидами, свойства которых отвечают видимости, устраняя тем самым гетерогенность эксплананса и экспланандума.