Материалы по истории астрономии

На правах рекламы:

http://www.in-salon.ru купить дизайнерские барные стулья.

Глава шестая. Характер коперниковской ереси

1

Несмотря на поразительные успехи астрономической науки, некоторые буржуазные ученые все же пытаются умалить революционное значение книги Коперника и вместе с тем оставить лазейку для утверждения христианского мировоззрения. Так, идеалистически мыслящий физик Феликс Ауэрбах в своем элементарном введении в теорию относительности пишет: «Мировоззрение может быть религиозным или философским; прежде в нем сильнее был первый элемент, теперь наоборот. Теория Коперника о вращении Земли вокруг Солнца вызвала понятную бурю и то время, когда все человечество строило свое мировоззрение на библии, и церковь должна была вмешаться, иначе, как ей казалось, ее зданию грозило крушение. Но церковь взволновалась без нужды: система Коперника не принесла ей ни малейшего вреда и позднее была ею санкционирована»1.

Однако это далеко не так. Даже враждебно относившийся к материалистическому мировоззрению физик-спирит Оливер Лодж вынужден был констатировать: «Действительно, с теологией теория Коперника до сих пор еще не примирилась окончательно. Конечно, теологи в наши дни не отрицают факта подчинения Земли всеобщему плану устройства Вселенной, но они его игнорируют и обходят молчанием. Как только церковь и ее приверженцы поняли всю важность и опасность нового учения, они должны были или вступить с ним в борьбу или изменить своим традициям. Ведь весь ход человеческой мысли изменится, раз они ее примут: если Земля не центральное и первостепенное тело во Вселенной, если Солнце, планеты и звезды созданы не для услужения Земле в качестве светильников, но оказываются такими же мирами, даже побольше, и, быть может, поважнее, чем наш, то какое же место занимает человек во Вселенной? и куда годятся доктрины, которые они (религиозники — Г.Г.) считают неопровержимыми?»2.

В самом деле, не подлежит никакому сомнению, что учение Коперника приводит к выводам, сокрушающим некоторые из основных церковных догматов. Правда, развитие астрономической науки давно уже вынудило богословов признать исходное положение учения Коперника, т. е. тот факт, что наша Земля является лишь одной из планет Солнечной системы. Но бросается в глаза то, что философские выводы, вытекающие из этого факта, обходят молчанием не только католики, но и протестанты и православные. Чем же это объясняется?

Из сказанного видно, что коперниканство в широком смысле, лежащее в основе современной астрономии, коснулось, в сущности, одного из самых основных догматов христианства, где церковь не может спасти положение путем иносказательного толкования текстов «писания». Ужо наблюдая первые успехи учения Коперника, иезуит Фабри говорил, что как скоро движение Земли доказано, то церковь должна дать иносказательное толкование тем местам «писания», которые касаются этого вопроса. За это он немедленно был заключен в тюрьму: церковь не могла терпеть таких «советчиков», так как дело касалось самой сути христианства — догмата искупления, неразрывно связанного с антропогеоцентризмом.

Против небуквального (иносказательного, аллегорического и т. п.) толкования «писания» выступали и протестанты. Например, Лютер говорил: «Зачем было Моисею выражаться аллегорически, когда он имел в виду не аллегорический мир, а реальные существа, которые можно видеть, чувствовать, осязать? Моисей называет вещи их настоящими именами и то же должны делать и мы». Точно так же православный церковник, анонимный автор книги «Разрушение коперниковой системы» резко обрушился против аллегорического истолкования определенных мест библии, резонно отметив, что из такого подхода вытекает: «Моисей иное думал, а иное писал», — а эта мысль неприемлема для христианства.

Совершенно справедливо упомянутый историк фидеист Эйкен, говоря о влиянии новой системы мира на религиозное мировоззрение, констатирует, что эта система стала несовместимой с христианской идеей искупления. Он говорит: «Религиозное вероучение и мир природы не стояли более друг к другу ни в какой познаваемой зависимости. Земля, которая составляла для первого срединный пункт божеского управления, на основании выводов нового естествознания не являлась даже средоточием нашей солнечной системы и тем менее средоточием всего видимого вещественного мира... Искупление человечества, которое для религиозного воззрения средних веков было целью сотворенного мира, уже не являлось идеей, обусловливавшей внешний мировой порядок. Таким образом, воспринятая на основании христианства метафизическая идея мира очутилась в совершенно нелогичном отношении к фактическому мироустройству. Видимый мир природы стал уже не понятен с точки зрения христианского учения»3.

Конечно, если отвергнуть взгляд, что Земля есть средоточие мира, вокруг которого и для которого все вертится, то вся «драма Христа» теряет свое мировое значение, как бы переносится на маленькую провинциальную сцену, в один из ничтожных захолустных уголков необъятной Вселенной. Мы уже указывали здесь, что основной догмат христианской религии — догмат о страданиях и смерти бога-сына за грехи людей — понятен только в связи с антропогеоцентризмом, т. е. системой мира библейской «астрономии». Ведь, по учению христианской церкви, бог воплотился в образе человека («вочеловечился»), и произошло это на Земле как центре мироздания, а не на какой-то планете, обращающейся среди прочих вокруг одного из многих солнц. Значит искупление основывается на допущении, что бог действует только для человека, что человек является целью и венцом творения, что Земля существует для человека, а остальной мир ради Земли.

Словом, если миров много, если наше человечество является лишь одним из несчетных человеческих муравейников, разбросанных по всем частям беспредельной Вселенной, то становится совсем нелепым мнение, что оно составляет главную цель и конечную заботу бога. Это должно побудить мыслящего верующего христианина задуматься о нелепости религии, основанной на совершенно бессмысленном догмате. В этом кроется важная, тщательно замалчиваемая причина, которая заставляла церковь беспощадно бороться с приверженцами «коперниковской ереси».

Еретический характер коперниканства стал ясен для церкви главным образом благодаря трудам пламенного приверженца Коперника Джордано Бруно. Книги Бруно до сих пор числятся в папском списке запрещенных книг. Этот мыслитель писал, что «разумному и живому уму невозможно вообразить себе, чтобы все эти бесчисленные миры, которые столь же великолепны, как и наш, или даже лучше его, были лишены обитателей, подобных нашим или даже лучших»4. Не случайно, что осуждению Бруно способствовал прежде всего тот же кардинал Беллармин, который впоследствии принял на себя основную роль в первом процессе Галилея, закончившемся запрещением учения Коперника. Недавно умерший идеалистически мыслящий астроном Джинс, говоря о том, что церковь казнила Бруно за учение о множественности обитаемых миров, справедливо отметил: «Действительно, трудно представить себе, что другое могла бы сделать церковь, так как казалось совершенно нечестивым предполагать, что великая драма падения человека и его искупления, в которой принимал участие сын божий, могла произойти на какой-нибудь малой сцене, а не в центре Вселенной».

Развитие астрономических знаний в конце концов привело к тому, что в наше время представление о существовании жизни вне Земли по существу разделяется как материалистами, так и идеалистами. Это обстоятельство не могли не учесть богословы, и в результате многие из них (например, католический богослов Ф. Коннелл в 1952 г.) не только не оспаривают учения о множественности обитаемых миров, но даже уверяют, что наличие жизни вне Земли, на других планетах не противоречит религии. При этом богословы абсолютно ничем не доказывают справедливости своего уверения, так что оно совершенно голословно и находится в противоречии с воззрениями церковных авторитетов.

Поэтому считаем нужным обратить внимание на некоторые моменты из истории отношения христианской церкви к вопросу о жизни за пределами Земли. Это тем более необходимо, что сами церковники стараются «забыть» все, что касается этой истории, и очень но любят, когда им об этом напоминают.

Уже некоторым древнегреческим мыслителям (Демокриту, Эпикуру и др.) не было чуждо представление о множественности миров, как подобных нашему миру, так и несходных с ним. В раннем христианстве некоторые церковные авторитеты (Ориген, а затем Афанасий) пытались в той или иной форме согласовать это представление с христианским вероучением, но это им не удалось. Во всяком случае, в XIII в. неоднократно упоминавшейся католический богослов Фома Аквинский ясно сознавал, что допущение множественности миров означает весьма серьезный подрыв всего христианского вероучения. Оп подчеркивал, что Земля составляет верховную цель творения, что небо создано лишь для обитателей Земли и что поэтому может существовать один только обитаемый мир — Земля.

Фома Аквинский, названный «ангельским доктором», т. е. высшим богословским авторитетом, рассмотрел все богословские «возражения» против единичности мира. В результате он заявил, что существование многих миров могут допускать только атеисты — «люди, не признающие всеустраивающую мудрость творца мира». Философская несостоятельность этой точки зрения была выявлена уже Монтенем. Защищая мысль о множественности обитаемых миров, он указывал, что во Вселенной ничто не существует лишь в виде «единственного образчика», а всякого рода предметы непременно повторяются в каком-нибудь числе, что поэтому совершенно невероятно, чтобы только одно свое создание бог оставил в виде единственного образчика, не вызвав к бытию других подобных ему и затратив все вещество итого рода на один лишь этот индивид.

Но богословы понимали, что для христианства приемлема лишь вера в существование одного только обитаемого мира — Земли. Поэтому упомянутый современник Галилея, богослов Ла-Галла, выступая против коперниканцев, писал: «Измышляя другие миры, вы, по-видимому, сомневаетесь в совершенстве нашего мира, деле рук божьих, и становитесь дерзновенными, чтобы не сказать нечестивыми, так как вы выходите из пределов, в которые бог заключил нас. Поэтому Елизавета, королева английская, недавно назвала Джордано Бруно атеистом. Не подлежит сомнению, что подобно тому, как нет другого бога, другой первичной причины, так точно нет и другого мира».

Следует иметь в виду, что все это Ла-Галла писал после первых телескопических открытий, ясно показавших, что Луна и планеты являются как бы небесными землями. Но это нас не удивит, если мы примем во внимание, что богослов Гуден еще в 1692 г. отказывался признавать, что планеты подобны земному шару, несмотря на то, что он в парижской обсерватории видел в телескопе планеты и даже сам измерял высоту лунных гор! Вопреки тому, что показывает телескоп, Гуден утверждал: «Я не допускаю ни сходства планет с Землей, ни мысли, что последняя есть планета. Земля сотворена для того, чтобы быть месторождением рода человеческого, а планеты помещены на небе для освещения Земли и для управления течением жизни на поверхности земного шара, как учит священное писание. Следовательно, помещать на светилах что бы то ни было представляется излишним».

Теперь нам надлежит рассмотреть, как этот вопрос ставился во времена Галилея и после него.

2

Еще в 1615 г. Чиамполи (будущий секретарь грамот папского двора при Урбане VIII), один из наиболее просвещенных представителей духовенства, считал нужным предупредить Галилея, с которым находился в дружественных отношениях: «Будьте крайне осторожны в своих словах, потому что, если вы указываете лишь на кое-какое сходство между шарами земным и лунным, то другой перемудрит вас и будет говорить, будто вы утверждаете, что на Луне живут и люди, а затем начнет рассуждать о том, каким образом могли они произойти от Адама, были ли они или нет в Ноевом ковчеге, и примется выдумывать разные нелепости, о которых вы никогда и не помышляли».

Галилей не мог не задумываться над этими чрезвычайно неприятными для церкви вопросами, ибо они ставились ему неоднократно не только врагами, но и друзьями. Например, его восторженный поклонник, выдающийся мыслитель Томазо Кампанелла (1568—1639) под влиянием чтения «Звездного вестника», где изложены телескопические открытия Галилея, обратился из своей темницы (он там провел 27 лет за свое свободомыслие) к Галилею с письмом, в котором довольно четко, но без всяких богословских ухищрений поставлен вопрос об обитаемости планет. В этом письме Кампанелла высказывает мысль, что все планеты населены людьми, которые, может быть, тоже воображают себя находящимися в центре Вселенной. Галилей не ответил на поставленные Кампанеллой вопросы (очевидно, не желая показать свое согласие с Бруно), но он не мог не видеть того, что его телескопические открытия прямо и неуклонно ведут к целому ряду весьма щекотливых для богословов вопросов. Во всяком случае, в одном письме к Галанцони он писал: «Для того, кто не верит в существование многих миров, планеты должны представляться громадной и жалкой пустыней, не имеющей ни животных, ни растений, ни людей, ни городов, ни зданий и наполненной мрачным безмолвием».

Для Галилея планеты не были безмолвными пустынями, лишенными всякой жизни. Говоря о том, что на Луне нет условий обитаемости, свойственных земному шару, он все-таки считал необходимым отметить, что на ней, вероятно, существуют известные жизненные проявления. В своей книге о системах мира Галилей, будучи очень осторожен, говорил, что на Луне отсутствуют «рождения, похожие на земные», и она не населена людьми. К этому он добавил: «но я не понимаю, почему из того, что там не рождаются вещи, похожие на наши, неизбежно следует сделать вывод, что там вообще не происходит никаких изменений и что там не может быть никаких вещей, которые бы изменялись, рождались и распадались, будучи не только отличными от наших, но чрезвычайно далекими от того, что мы можем вообразить, словом, совершенно для нас непостижимыми»5.

Как видно из этих слов, Галилей хорошо помнил предостережение Чиамполи: он не говорит об обитаемости планет людьми, дабы не рассуждать о том, каким образом эти люди там появились.

Следует иметь в виду, что в раннем средневековье церковь в течение долгого времени боролась также с представлением, что Земля — шар, свободно висящий в мировом («небесном») пространстве. Дело в том, что это представление неизбежно вело к заключению о существовании антиподов — людей, живущих на «противоположной стороне» земного шара. Допущение же антиподов было неприемлемо для церкви, которая считала, что эти люди в виду их оторванности от обитателей нашего полушария не могут быть спасенными от грехов и попасть в царство небесное, так как до них не донеслась проповедь «слова божьего». Ведь антиподы не могли быть потомками первочеловека Адама, а Христос не мог пойти к ним и пострадать вторично для их спасения, ибо для этого необходимо было существование второго рая, второго Адама, второго змея и т. п. Все это рассматривалось как недопустимое противоречие христианскому вероучению, и поэтому до эпохи великих географических открытий существование антиподов, а значит, и шарообразность Земли отвергалась церковными авторитетами.

Не только католические богословы, но и богословы других христианских вероучений ясно указывали, что учение Коперника «ставит под сомнение все учение о воплощении». Указание именно на это обстоятельство, ведущее к «ужасным последствиям для всего христианства», было в глазах всех христианских теологов сильнейшим оружием против приверженцев учения Коперника. Так, ректор Дижонской коллегии Леказр в год смерти Галилея (1642) написал к известному философу Гассенди большое письмо с целью отвратить его от идеи движения Земли вокруг Солнца и связанной с нею идеи множественности миров. Оправдывая запрет учения Коперника и осуждение Галилея, этот иезуит следующими словами старался «доказать» необоснованность новых представлений о мире и принципиальную важность для христианского вероучения антропогеоцентризма:

«Не столько обращай внимание на то, что ты сам думаешь, сколько на то, что будут думать очень многие другие, которые, будучи увлечены твоими доводами или твоим авторитетом, придут к убеждению, что земной шар движется среди планет. Прежде всего они заключат, что если Земля есть, несомненно, планета и если она имеет жителей, то очень вероятно, что есть жители и на других планетах, что, может быть, нет недостатка в них и на неподвижных звездах и что они даже высшей природы, и в такой же мере высшей, в какой иные светила превосходят Землю по своей величине и совершенству. Отсюда возникнут сомнения относительно книги Бытия, говорящей, что Земля создана была раньше звезд и что эти последние сотворены были лишь в четвертый день дли того, чтобы освещать Землю и измерять годы и времена. Следовательно, все домостроительство божие и самые евангельские истины могут оказаться подозрительными. Что я говорю? Ведь то же самое будет и со всей христианской верой, предполагающей и учащей, что все звезды созданы творцом вовсе не для обитания их какими-нибудь другими людьми или иными тварями, но только для освещения и оплодотворения Земли их светом. Ты видишь, таким образом, насколько опасно, что такие вещи распространяются в народе, распространяются такими людьми, которые своим авторитетом заставляют этому поверить. Поэтому не без причины наша церковь со времен Коперника всегда восставала против этого заблуждения, и в самое последнее время вовсе не несколько кардиналов, как ты говоришь, но сам верховный глава церкви своим первосвященническим постановлением осудил эту ересь в лице Галилея и самым святейшим образом запретил на будущее время учить ей устно или письменно!»

Что же касается Гассенди, то в работе, вышедшей после его смерти в 1658 г., он подробно доказывал, что вопрос о том, подобны ли небесные светила нашей Земле, могут ли они быть обитаемы какими-нибудь существами, является вполне законным научным делом. При этом он писал: «Вместе с кардиналом Куза мы полагаем, что небесные светила обитаемы животными, людьми и растениями, хотя способ их существования отличен от того, который преобладал при создании земных тварей. Правда, есть люди, которые могут возразить и которые действительно уже возражали, что Вселенная создана собственно для земного человечества и что поэтому нет никакой надобности расширять область жизни. Но, по нашему мнению, мы не составляем цели творения. Скажите: неужели все метеоры, все ископаемые, все растения и животные, находящиеся в пустынях, на поверхности Земли и в пучинах морских, созданы только для человека? В таком случае существование их совершенно бесполезно... Думать, будто бог создал все для нас, что все предметы, находящиеся вне нашего мира, бесполезны для нашего предназначения, и на основании этого немедленно заключить, что существование их находится вне законов природы, — это значило бы слишком уж льстить достоинствам нашим».

Отрицание геоцентризма и антропоцентризма неукоснительно ведет к учению о множественности миров. А это учение, которое проницательный Бруно уже предвидел на самой заре современной астрономии как неизбежный вывод из идеи Коперника, оказалось совершенно несовместимым с основами христианского мировоззрения. При этом, стараясь как-нибудь увязать учение о множественности миров с теологическими воззрениями, Бруно говорил инквизиторам, что допущение единственности, исключительности Земли противоречит всему тому, что говорит теология о свойствах бога. Он внушал им, что божественной премудрости и силе «недостойно» создание одного конечного мира, раз он наряду с ним может создать другой и еще бесконечное число других.

Но для церкви ясно было, что учение Бруно о множественности обитаемых миров непримиримо с религией, что оно «сделало подозрительным все домостроительство божие», совершенно уничтожив учение церкви о том, что человек на Земле и его «вечное спасение» — цель и смысл всей Вселенной! Вот почему богословы, вслед за святым Фомой, говорили, что «воображаемые миры» или равны или не равны нашему по совершенству; если равны ему, то они излишни; если стоят ниже его, то они несовершенны; если же они совершеннее его, то наш мир несовершенен, однако, это невозможно, так как бог не создал ничего несовершенного. Богословы не отрицали, что бог мог бы создать множество миров, если бы на то была его воля, но они утверждали, что единичный мир в такой же мере может содержать в себе все совершенство божественного действия, как и многие миры, вследствие чего последние были бы совершенно бесполезны.

Уже во время борьбы Галилея за коперникову систему мира католический богослов Лейтнекер писал: «Учение Коперника взрывает самые основы богословия. Если Земля — одна из многих планет, то невероятно, что как раз для нее совершилось столь великое, как об этом учит христианское учение. Раз существуют и другие планеты, то они должны быть населены: ведь бог ничего не делал напрасно. Но как же в таком случае обитатели и других планет могут происходить от Адама? Как они могли быть искуплены спасителем?»

Такие же вопросы, по их представлению «убийственные» для нового учения, предлагали коперниканцам и православные богословы. Давая смелую и остроумную отповедь этим мракобесам, М.В. Ломоносов, открывший атмосферу Венеры во время прохождения этой планеты по солнечному диску в 1761 г., в своей замечательной работе «Явления Венеры на Солнце» писал: «Некоторые спрашивают, ежели де на планетах есть живущие нам подобные люди, то какой они веры? проповедано ли им евангелие? Крещены ли они в веру христову? Сим дается ответ вопросной. В южных великих землях, коих берега в нынешние времена почти только примечены мореплавателями, тамошние жители, также и в других неведомых землях обитатели, люди видом, языком и всеми поведениями от нас отменные, какой веры? и кто им проповедал евангелие? Ежели кто про то знать или их обратить и крестить хочет, то пусть по евангельскому слову... туда пойдет. И как свою проповедь окончит, то после пусть по едет для того же и на Венеру. Только бы труд его не был напрасен. Может быть, тамошние люди в Адаме не согрешили; и для того всех из того следствий не надобно...»6.

Следовательно, учение о множественности обитаемых миров, развитое Бруно на основе системы Коперника, поставило церковь в чрезвычайно затруднительное положение. Недаром даже спустя три столетия после сожжения Бруно не погасла ненависть представителей церкви к этому великомученику свободной научной мысли: в 1889 г. во время торжества открытия памятника Бруно в Риме целый ряд домов духовных лиц был задрапирован в черное...

А между тем уже в конце XVII в. в пользу учения об обитаемости других планет выступил и французский мыслитель Бернар Фонтенель. Он стоял на точке зрения широко понятого коперниканства (хотя формально не порвал с католицизмом) и поэтому понимал, что органическая жизнь не является привилегией Земли. В 1686 г. он выпустил книгу «Разговоры о множестве миров», русский перевод которой сыграл большую роль в распространении учения Коперника в России. Фонтенель, который не хотел открыто вступить в конфликт с религией, в своей книге заявил, что широкое распространение органической жизни во Вселенной совместимо с верой во «всемогущество» бога. В общем у него выходило, что обитаемость многочисленных миров служит телеологическим оправданием их существования, а это бесспорно означало разрыв с антропогеоцентризмом. Фонтенель здесь шел тем же путем, что и Бруно: попав в лапы инквизиции, Бруно пытался прибегнуть к тому богословскому ухищрению, что «недостойно» для бога создание одного только мира.

Взгляд о множественности обитаемых миров отстаивал и патер Феликс: «Совершенно несообразно. — писал он. пытаясь согласовать религию с наукой, — лишать Вселенную всяких мыслящих существ, сводя ее к какой-то мрачной. глухой пустыне, где мы встречаем лишь вечную пустоту и ужасающие груды бездушного вещества. Почему лишь эта планета, которая пред беспредельностью небес то же, что капля воды перед океаном, то же, что атом вещества посреди Солнца, почему лишь эта маленькая планета одна из всего необъятного мироздания удостоилась жизни? И как можно допустить, чтобы бог забросил в этот совершенно незаметный утолок Вселенной единственных разумных существ? Нет и нет! Новейшая наука не может допустить такой гипотезы: она не откажется никогда от одержанных ею побед. От благочестия зависит рассмотреть этот вопрос и решить, желает ли оно порвать всякую связь с наукой или же идти с ней рука об руку по тем новым путям, которые она с каждым днем открывает среди небес».

Таким образом, старое представление о том, что «цель творца Вселенной» — человек, было только заменено таким же ложным представлением, будто этой целью является органическая жизнь. Впоследствии эту точку зрения особенно настойчиво высказывал астроном и поэт Камилл Фламмарион (1842—1925) — горячий пропагандист учения о множественности обитаемых миров. Он утверждал, что «жизнь есть верховная цель существования вещества, и что силы природы всегда и всюду стремятся к созданию, к поддержанию и сохранению организованных существ»7. Однако этой точке зрения противоречит хотя бы тот факт, что в нашей Солнечной системе большинство планет и все их спутники необитаемы. Неизбежно возникает вопрос: зачем же существует так много необитаемых миров, если, согласно религии, бог ничего не делает напрасно? Богословы, конечно, оставляют этот вопрос без ответа.

Со второй половины прошлого столетия существование многих населенных миров уже не отрицали и некоторые астрономы папского двора. Так, знаменитый астрофизик (он же и аббат) Секки (1818—1878) писал: «Что сказать об этих неизмеримых пространствах и о светилах, их наполняющих? Что думать об этих звездах, которые являются, несомненно, как и наше Солнце, центром света, тепла, предназначенных также для поддержания жизни множества существ всех видов? Нам представляется абсурдным рассматривать эти обширные области как необитаемые пустыни; они должны быть населены мыслящими существами, способными познавать, почитать и любить своего творца».

Секки, однако, счел нужным умолчать о том, что это представление должно быть «увязано» с основными догматами христианства. Обыкновенно астрономы, связанные с Ватиканом, в вопросе о жизни вне Земли придерживались тактики астронома католика Фая (1814—1902), который всячески старался поддержать библейский миф о сотворении мира «авторитетом науки» и поэтому даже пытался создать особую космогоническую гипотезу. Согласно этой гипотезе, Земля образовалась раньше Солнца и в этом заключается «исключительность» ее положения во Вселенной. Эта мысль была подсказана Фаю не научными, а религиозными соображениями — стремлением «научно оправдать» библейскую картину миротворении. Что же касается вопроса о жизни во Вселенной, то Фай заявил: «Обитаемые миры, жизнь, распространяющаяся во Вселенной, — это обширное поле для воображения, но не для науки. В этом пункте наука остается и останется немой».

Фай не был согласен с вышеприведенными словами Секки и уверял, что это фантазия, имеющая значение не для «положительной науки», а лишь для «некоторых философских направлений» и прежде всего — для материализма. «Материалисты, — писал Фай, — не сомневаются, что жизнь распространена на небесных светилах. Те же грубые силы, которые населили Землю разумными существами, находятся повсюду, везде они должны были достигнуть тех же результатов»8. И этот ученый католик пробовал спасти столь важную для христианства идею антропогеоцентризма при помощи соображений биологического порядка. Он уверял, что условия возникновения жизни настолько специфичны, настолько своеобразны и исключительны, настолько «многочисленны и утончен-ны», что невозможно утверждать множественность обитаемых миров. Но все эти уверения совершенно необоснованны и антропогеоцентризм ни в какой мере не спасают.

Как уже было отмечено, в настоящее время существование жизни вне нашей планеты допускают не только материалисты, но и идеалисты. Но только материалисты последовательны в решении этой проблемы, так как только они располагают правильным понятием не только о природе жизни, но и о происхождении живого вещества.

3

Трудность увязки учения о множественности обитаемых миров с догматами христианства сначала выражали следующим образом: если допустить существование человеческих существ на многих планетах, то необходимо признать, что либо эти иные человеческие роды оставались верными заповедям бога и, значит, не имели нужды в искуплении, или же что они впали в грех, как и наш человеческий род, и им надлежало быть искупленными.

При первом допущении пришлось бы признать, что планетарные человечества «безгрешны» и «чисты». Уже в силу этого допущения они освобождены от «закона труда» и, стало быть, лишены возможности развиваться и совершенствоваться. К этому, как указывает астроном Фламмарион, прибавляли, что «в таком рае не может быть и никаких добродетелей; в обители счастья и мира, например, такая добродетель, как милосердие, сострадание, не могла возникнуть и не может быть известна даже по имени; точно так же представление о правосудии, о правде может возникнуть только там, где есть неправда, об истине — лишь там, где есть ложь; даже атрибуты, или нравственные свойства верховного существа не могут быть приняты, не могут быть даже названы иначе, как лишь там, где имеется нечто неблагопристойное и лукавое; его могущество, мудрость и благость могут быть представлены только миром вещественным, управляемым естественными законами, в котором и сам человек, в своей физической природе, был бы подвержен их действию и власти».

Следовательно, первая часть приведенной выше дилеммы представляется неприемлемой для богословов, или вообще для религиозно мыслящих людей.

Если же допустить второе, а именно, что планетарные человечества так же впали в грех, как и земное человечество, и поэтому подлежали искуплению, то самое это искупление становится общим правилом и поэтому теряет свое величие и важность. Ведь по «логике» этого варианта Христос рождается чудесным образом на многочисленных обитаемых мирах, собирает учеников, страдает, воскресает, словом, как по нотам повторяет евангельскую «историю». Но если это так, если искупление и в самом деле является повторенным бесчисленное количество раз — на разных землях Вселенной, то все его единичное и исключительное значение отпадает, а вместе с тем сильно тускнеет и венец его божественности. Таким образом, вторая часть этой дилеммы тоже оказывается для богословов неприемлемой.

Конечно, богословы напрягали все усилия к тому, чтобы как-нибудь устранить это мучительное для христианства затруднение. Было предложено множество «объяснительных соображений», претендовавших на удовлетворение требования как науки, так и «благочестия». Все эти душеспасительные предложения в общем можно разбить на четыре группы.

Первая группа предполагает, что вследствие вездесущности бога, т. е. одного из свойств, неотделимых от сущности божества, «слово божье» в одно и то же время воплотилось в каждом из «преступных миров». При этом допускается, что особенности, род и продолжительность такого всеобщего воплощения были «предустановлены в предвечном совете». Значит, сын божий, Христос, должен был родиться, пострадать и умереть в одно и то же время на всех небесных землях, всех планетах, получивших вследствие этого прощение от «оскорбленного верховного существа» и приглашенных отныне «войти в радость господина своего». Таким образом, с этой точки зрения бог подобен могущественному властителю, который своим царским указом сразу освобождает из всех тюрем в один и тот же момент всех заключенных, на которых простирается его милость. Это «объяснение» настолько абсурдно, что оно почти не нашло распространения в среде богословов.

По второму «объяснению» сын божий так же должен был воплотиться на всех «грешных мирах», как воплотился он на Земле, но это было сделано не единожды, а многократно, не в одно и то же время для всех миров. Христос мог искупить все «виновные человечества» постепенно, посещая их одно за другим. Конечно, и это предположение никак не согласуется ни с церковной догмой, ни с евангельскими текстами.

Третья «теория» предполагает, что Земля — единственный мир, где человечество своим «непослушанием» впало в «немилость» у своего верховного господина. Она стремится «доказать», что божественное величие отнюдь не могло помрачиться или уменьшиться при предположении, что бог благоволил искупить эту «одну виновную людскую семью». Это мнение в середине прошлого века защищал американский проповедник Чальмерс, который отмечал, что, с точки зрения неверующего, совершенно невероятно, чтобы бог послал своего вечного сына пожертвовать жизнью за обитателей какого-то ничтожного захолустья, ибо, рассуждая по-человечески, такого рода миссия была бы слишком большой честью для такой планеты, как Земля, и такой «дар» абсолютно непонятен. Но бог в силу своей бесконечной доброты снизошел и до столь ничтожной планеты, как наша Земля.

Но и эта теория не может удовлетворить верующего, так как умаляет в его глазах роль провидения и значение искупительной жертвы. Вот почему Фламмарион, ценящий ответ Чальмерса выше других, все-таки вынужден констатировать, что «этот ответ не в состоянии убедить неверующих в действительном существовании этой великой жертвы со стороны бога». Американский же богослов A. Максвелл, возражая Чальмерсу, даже заявил, что «невозможно в одно и то же время верить в обитаемость миров и евангелие», что «только евангельское слово несомненно, а так называемые астрономические истины покоятся на зыбком песке». Он подчеркивал, что эти астрономические истины «вливают губительный яд в сердце человека», ибо они прямо ведут к атеизму!..

Четвертое «предположение» было высказано уже не профессиональным богословом, а видным английским физиком Давидом Брюстером (1781—1868) в сочинении под характерным названием: «Миров — больше, чем один, вера философа и надежда христианина». В нем этот поповствующий ученый пытается показать, что божественное воплощение произошло лишь на Земле, но оно распространяет свою искупительную силу и на все «преступные миры».

Эта «теория» была им выдвинута в ответ на вышедшую в 1853 г. анонимную книгу под названием «Множественность миров», которая, как вскоре выяснилось, принадлежала перу видного английского историка естествознания В. Уэвелля (1794—1866).

Уэвелль (он был пастором) подчеркивает, что своей книгой он хочет уменьшить смущение религиозных людей, подавленных, с одной стороны, неизмеримостью и сложностью материальной Вселенной, которые стали несомненными благодаря открытиям современной астрономии, и, с другой стороны, почти бесконечной ничтожностью человека и самого места его пребывания — Земли. Он указывает, что ничтожество это должно поражать тем более, если допустить, что не только планеты нашей системы, но и те планеты, что кружатся вокруг мириад других звезд, тоже являются аренами жизни. Религиозных людей все это должно смущать тем более, что именно такие факты и выставляют скептики в их нападках на христианство. Ведь скептики указывают на нерациональность и нелепость предположения, что творец всей необозримой обширности миров, наполняющих бесконечное пространство, интересовался специально таким ничтожным и жалким созданием, как человек, этим чрезвычайно несовершенным обитателем одного из маленьких миров, пристегнутого к солнцу второго или третьего разряда. А между тем таким именно существам, говорят скептики, бог специально будто бы и открыл свою волю несколько тысяч лет назад, хотя и оказалось, что заповедям его не повинуются и воли его не исполняют. Он посылает, однако, на благо этих созданий единственную в своем роде жертву, своего сына, и все для того, чтобы спасти небольшую горсть этих «жалких грешников» от естественных и вполне заслуженных последствий их же собственных изумительных глупостей и невыразимых преступлений! Нет, такая вера, — говорят они, — слишком нелепа и невероятна, чтобы ее могли разделять разумные существа, тем более, если допустить, что существует бесчисленное множество других обитаемых миров. И действительно, религиозным людям трудно найти сколько-нибудь основательный ответ на такие нападки, вследствие чего многие чувствуют себя в безвыходном положении и теряют всякую веру в догматы христианства. Они чувствуют себя «сидящими на рогах» следующей дилеммы: если действительно существуют целые мириады других миров, то невероятно, чтобы каждый из них имел свое специальное откровение и свою специальную жертву. С другой стороны, если во всей Вселенной мы действительно являемся единственными разумными существами и наивысшим творческим продуктом всемогущего разума, то приходится только удивляться очевидному несоответствию между творцом и его творением. И вот в результате, — заключает Уэвелль, — многие впадают в атеизм.

Уэвелль находит совершенно невозможным согласовать учение о множественности миров с «сокровенной сущностью христианства». В связи с этим он писал: «Когда нам говорят, что наш мир не более, как только один индивид между бесчисленными мирами, каждый из которых, подобно ему, представляет создание божье, что каждый из них есть вместилище жизни, что каждый из них есть жилище разумных созданий, одаренных волей, подчиненных известному закону, способных к повиновению или непослушанию подобно нам, — то совершенно безрассудно и прямо невозможно думать, чтобы наш мир был ареной проявления милосердия и благости божьей, а тем более предметом его особого заступничества, его внушений и, наконец, личного его посещения. Это все равно, что выбрать один из миллионов шаров, рассеянных в беспредельном пространстве, и предположить, что он находится в особой, исключительной чести, хотя у нас нет никаких поводов предполагать это, кроме того, что мы остановили на нем свое внимание, или кроме горделивого сознания того, что на нем живем мы. Мы должны признаться, что если религия потребует от нас допустить, что один уголок во Вселенной выделен из всех других и составляет исключение из общих правил, управляющих другими частями Вселенной, то она поставит перед нами такое требование, которое не замедлят отвергнуть все, кто изучает законы природы и чувствует перед ними удивление. Ведь Земля не могла бы оставаться нравственным и религиозным центром, как скоро она не имеет ни малейшего отличия и преимущества перед другими телами в физической Вселенной».

Считая совершенно безрассудным и нелепым верить одновременно в догматы религии и во множественность миров, Уэвелль находит неудачными примирительные предложения Чальмерса. Он пробует уверить христиан, что множественность миров не более, как сказка, миф. Обращаясь к верующим, Уэвелль говорит, что раз они верят, что бог действительно искупил человека принесением в жертву своего сына и что он действительно дал ему откровение своей воли, то не может быть никакого иного представления, кроме того, что человек есть единственный и наивысший продукт Вселенной.

Конечно, аргументация Уэвелля совершенно ненаучна, но она характерна в том отношении, что наглядно показывает невозможность примирения истинной науки с религией. Читатель книги Уэвелля ясно видит, что «примирение» науки с религией возможно лишь при помощи словесной эквилибристики. Ведь ход рассуждения Уэвелля, все направление его «аргументации» имеют своею целью «настроить» читателя на религиозный лад, внушить ему, что Земля является единственной во Вселенной планетой, способной вместить в себе «дар жизни». Уэвелль уверяет, что есть только одна возможность выйти из создавшихся тяжких для христианина затруднений, — это допустить, что одна только Земля находится в условиях, необходимых для того, чтобы быть «вместилищем жизни и мысли». Поэтому он советует не слишком рассчитывать на могущество природы и не верить тому, чтобы она могла произвести в других мирах и при других условиях живые существа, устроенные иначе, чем на Земле.

Правда, Уэвелль чувствует, что его точка зрения «умаляет значение божественного создания», ибо «вместо того, чтобы быть господином и повелителем бесконечного множества миров, перед которым преклоняются все мыслящие существа, живущие на этих миллионах шаров, бог окажется лишь творцом одного, очень маленького и весьма несовершенного мира». И он прибегает к такого рода рассуждениям: «Нужно некоторое самопожертвование, которое не является первым самопожертвованием, какое от нас потребовалось. Некогда все верили, что всемирный правитель направлял небесные сферы непосредственно сам или через своих вестников (ангелов), из которых по одному было приставлено к каждой из сфер. Но наступил момент, когда эти верования должны были исчезнуть; они были заменены гипотезой о множественности миров. Бросим же теперь и эту последнюю, как бросили некогда первую: Вселенная нисколько не потеряет в своем величии лишь вследствие того, что мы лишим ее обитателей. Величие бога заключается не в планетах, не в звездах, которые после всего сказанного не более как инертные камни или облака паров. Напротив, вещественный мир несравненно ниже мира духов; духовный мир наиболее возвышен и наиболее достоин особенных забот создателя: он стоит дороже, чем миллионы миллионов светил, даже если они были бы обитаемы в тысячу раз большим количеством животных, чем сколько произвела их Земля».

Астрономические факты и вытекающие из них выводы з достаточной степени извращены Уэвеллем. Но, как он ни старался, своей книгой Уэвелль оказал плохую услугу тому делу, которое защищал. Вместо того, чтобы укрепить позиции христианской религии, Уэвелль своим «исследованием», наоборот, их подорвал, ибо, сам того не замечая, он лишь еще раз дал почувствовать, что астрономические факты потрясают «здание христианского благочестия».

Интересно отметить, что даже в начале нашего века известный биолог А. Уоллес (1823—1913) (сподвижник Чарльза Дарвина в борьбе за учение об органической эволюции) в вопросе о «месте человека во Вселенной» стоял в общем на точке зрения Уэвелля. Он считал, что Солнечная система находится в самом центре звездной Вселенной и что никакая другая планета в Солнечной системе, кроме нашей Земли, не обитаема и что обитаемых планет не имеет и никакое другое солнце. Отсюда он делал вывод, что во всей Вселенной одна только Земля приспособлена к обитанию человека, заявив: «Человек — этот венец сознательной органической жизни — мог развиваться здесь, на Земле, только при наличии всей этой чудовищно обширной материальной Вселенной, которую мы видим вокруг нас». По существу, Уоллес старался воскресить антропогеоцентрическую точку зрения, но и его постигла неудача, так как его астрономические соображения опровергнуты последующими исследованиями.

С точки зрения диалектического материализма в природе материи заключено то, что она приходит к развитию мыслящих существ; но вовсе не обязательно, чтобы каждая планета была вместилищем жизни и мысли. Энгельс, указывая на колоссальную расточительность природы в отношении вещества и движения, замечает, что этот факт совершенно непримирим с геоцентрическим мировоззрением. «В солнечной системе, — писал он, — имеются, может быть, самое большее только три планеты, на которых, при теперешних условиях, возможно существование жизни и мыслящих существ. И ради них весь этот громадный аппарат!»9.

Но характерно то, что сами современные богословы при понятном желании поддержать точку зрения единичности, исключительности Земли во Вселенной не могут воздержаться от вопроса: «зачем же все-таки существует столько необитаемых миров?». Этот вопрос, как уже отмечено, является крайне мучительным для богословов, учащих, что «бог ничего не делал напрасно». Но они его «решают», конечно, очень «просто»: «это — тайна», ибо, мол, пути господа бога «неисповедимы».

Как было уже упомянуто, книга Уэвелля вызвала негодующую критику со стороны Брюстера, который, подобно Уэвеллю, играет главным образом, на религиозных предрассудках читателей, то и дело оперируя пустой и фальшивой риторикой. Он считает, что «взгляды христианина согласуются с истинами астрономии», и свое положение он «доказывает» следующим образом: «Нет ни одного выражения как в Ветхом, так и в Новом завете, которое было бы несовместимо с отстаиваемою нами великою истиной: есть другие миры, подобные нашему, миры, служащие вместилищем жизни и мысли. Напротив, многие места писания очень благоприятны этому учению, а некоторые даже были бы, по нашему мнению, необъяснимы, если бы оно не было допущено как несомненная истина». Вместе с тем Брюстер «устанавливает», что большое число человечеств иных миров, подобно человечеству нашего мира, подвержено влиянию зла. Он не был согласен с Чальмерсом, который предполагал существование лишь одного только преступного мира, и считал, что любовь вечного отца к этой человеческой семье была настолько велика, что он предпочел принести в жертву своего единственного сына, чем видеть гибель своих созданий.

Брюстер допускает возможность общего, коллективного искупления всех преступных человечеств и уверяет, что «спасательное действие крестной смерти, исходя из средней планеты нашего солнечного мира, могло распространиться и на планетные племена в прошедшем, когда наступал день их искупления, а равно и на все племена будущего, когда мера времени исполнится». Вместе с тем он силится доказать, что это учение может быть согласовано с некоторыми местами Нового завета. Например, когда Христос говорит о загоне для овец и называет себя дверью этого загона, когда он говорит об овцах, которые идут за ним и знают его голос, об овцах, за которых он отдает свою жизнь, он прибавляет, что у него еще другие овцы, овцы не этого загона; что ему их тоже нужно привести; «и они услышат мой голос; и будет одно стадо и один пасущий».

Что же сказать об этом «аргументе»? По-видимому, только одно: значит, у теологов нет более солидных аргументов! Но выдумка Брюстера совершенно аналогична выдумкам Уэвелля, Чальмерса и прочих ревнителей религии. Все эти измышления только подчеркивают полнейшее бессилие религии, крушение догмата искупления.

Правда, известный пропагандист идеи множественности миров, астроном и поэт, религиозно настроенный К. Фламмарион был доволен «теорией» Брюстера. Он писал: «Эта теория, по нашему мнению, способна удовлетворить даже наиболее преданных своему учению христиан и может гораздо легче устранить в их глазах все трудности, чем странная система Уэвелля. Эта теория, как нам кажется, еще предпочтительнее той, которая предполагает, что число воплощений божьих равняется числу грешных миров, и таким образом заставляет божество нисходить к стольким человечествам, сколько оказалось вообще преступных Адамов. В этой последней гипотезе нельзя не заметить, что к величию божества и к вечной премудрости относятся слишком запросто».

Фламмарион вместе с тем сознавал, что согласовать учение о воплощении бога на Земле с учением о множественности миров не только трудно, но и невозможно. Но, не желая отказаться ни от того, ни от другого учения, он старался мыслить по старому богословскому рецепту: верю, ибо нелепо! Поэтому он считал, что все эти рассуждения кажутся ему излишними и бесплодными, которые не нужны ни для славы астрономии, ни для авторитета религии. Фламмарион пишет: «Вести споры о способе воплощения божества на планетах, о действии слова божия вне Земли... и проч. — это значит вести спор в совершенно пустом пространстве. Все, к чему могут привести такие споры, всегда... будет служить лишь к ослаблению в спорящих прежнего представления о божественном величии. Для чего же доставлять себе столько зла? Кто считает христианскую веру неподлежащей спору, — а она действительно такова, кто с благоговением относится к учению веры, кто безусловно верит, тот не может ни увеличить, ни укрепить своей веры путем споров... Если вы имеете слово божье, если вы его почитаете и перед ним преклоняетесь, то каким образом осмеливаетесь вы его выносить на научную арену?.. Вера несовместима с такими притязаниями: она или безусловна, или не существует вовсе»10.

Мы не будем останавливаться на разборе этого жалкого лепета, так как он совершенно откровенно свидетельствует о непримиримости христианского вероучения и научного мировоззрения. Обратимся лучше к патеру Феликсу, который в середине прошлого века с высоты церковной кафедры Нотр-Дам напрягал все силы для согласования христианского учения с современной астрономией. Хотя, подобно всем богословам, он подчеркивал, что христианское учение стоит на точке зрения геоцентризма, он все-таки идет на уступки астрономам, их учению о множественности миров, их антигеоцентризму. Обращаясь к астрономам, Феликс говорит: «Пусть будет по-вашему. Если у вас нет других причин, чтобы порвать связь с нами, то ничто не мешает нам протянуть вам руку, равно как и вам — дать руку нам. Помещайте в звездном мире столько человеческих обществ, сколько вам угодно: католическое учение относится к этому с такою терпимостью, которая вас, наверное, удивит. Оно требует от вас лишь одного — не считать этих звездных поколений человечества ни потомками Адама, ни духовным потомством помазанника божья Иисуса!»

Как это не похоже на то, что писал по этому же поводу во времена Галилея, в расцвете могущества католичества, Леказр! А между тем Леказр и Феликс принадлежали к одному и тому же «обществу Иисуса» (иезуитов), но жили в различные эпохи. Меняются времена, а вместе с ними и методы религиозного одурманивания народных масс.

Неудивительно, что в современных богословских трактатах, посвященных вопросу о космических путешествиях, мы уже не встречаемся с отрицанием жизни во Вселенной. Мы даже читаем в них о том, что на некоторых планетах, обращающихся вокруг далеких звезд, растут райские сады, где гуляют разумные существа, не знающие «первородного греха» земных людей. Церковники, стало быть, тоже сознают, что человечество ныне находится накануне практических полетов в космос — к новым мирам — и вынуждены приспособиться к этому факту.

С этой целью они обычно говорят, что астронавтика не должна беспокоить верующих, так как она, мол, нисколько не противоречит религиозному мировоззрению. В доказательство этой мысли отдельные богословы ссылаются на то, что где бы человек ни находился в мировом пространстве, он якобы все равно будет чувствовать себя творением бога.

Особенно рьяно отстаивает эту точку зрения американский пастор, профессор Дж. Файнеган в своей книге «Космос, атомы и бог», вышедшей в 1959 г. В этой книге, снабженной подзаголовком «Христианская вера в век атомной энергии и космических полетов», утверждается, что астронавтика должна привести человека «обратно к теологии». Файнеган говорит, что «человек в космическом пространстве все так же будет творением, а не творцом», что он там «по-прежнему останется человеческим существом», что ему и там будут свойственны страхи, печали и надежды. А раз так, уверяет Файнеган, то человек и в космосе «так же будет нуждаться в боге, как и всегда». Нет необходимости доказывать нелепость этого утверждения. Человек, конечно, и в космическом пространстве останется человеком, у него и там будут свои трудности и волнения. Но отсюда вовсе не следует, что он обязательно должен считать себя «рабом божьим».

Сходную с Файнеганом позицию занял западногерманский профессор богословия Г. Фольк. Он считает вполне допустимым, что человек вскоре сможет «поставить на службу бога не только Землю, но и другие небесные тела». Вместе с тем он уверяет, будто человек и в дальнейшем для своего «внутреннего равновесия» будет нуждаться в «покорности богу».

Попытки церковников по-своему истолковать успехи человека в освоении космоса по сути дела означают преуменьшение идеологической роли астронавтики. Эти попытки, как и все другие, обречены на провал: выход чело-пока в космос свидетельствует о великом умножении сил и возможностей человека, порвавшего с религиозным мировоззрением.

Мы не случайно уделили столько внимания вопросу об отношении учения об обитаемости миров к основному догмату христианского вероучения. Под влиянием успехов астронавтики католические церковники занялись вопросом о выборе святого, являющегося покровителем космических полетов. А некоторые христианские теологи с серьезным видом обсуждают вопрос о том, как поставить на «службу богу» не только Землю, но и другие обитаемые миры. Однако приведенные примеры богословских ухищрений не только выявили характер «коперниковской ереси», по и дали нам возможность убедиться в полнейшей непримиримости христианского мировоззрения и той картиной мира, которая стала вырисовываться перед нами под влиянием крушения геоцентризма.

Примечания

1. Ф.А. Ауэрбах. Пространство и время, материя и движение. М., ГИЗ, 1922, стр. 10.

2. О. Лодж. Пионеры науки (лекции по истории астрономии). СПб., Изд-во Павленкова, 1901, стр. 10.

3. Г. Эйкен. История и система средневекового миросознания, стр. 726.

4. Джордано Бруно. Диалоги, стр. 385—386.

5. Галилео Галилей. Диалог, стр. 60.

6. М.В. Ломоносов. Избранные философские сочинения. М., Госполитиздат, 1940. стр. 206.

7. К. Фламмарион. Множественность населенных миров. СПб., Изд-во Павленкова, 1898, стр. 81.

8. Фэйе. Происхождение мира. СПб., издание журн. «Русское богатство», стр. 215—216.

9. Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 164.

10. К. Фламмарион. Множественность населенных миров, стр. 300.

«Кабинетъ» — История астрономии. Все права на тексты книг принадлежат их авторам!
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку